Какое многолюдство, какой шумный говор, как било в уши — будто хлопанье бича — лошадиное ржанье, и как лукаво играли ястребиные глаза барышников, и сколько небрежного изящества сквозило в повадках цыган, в выражении их смуглых лиц, в их презрительном посвистывании и небрежном поплевывании через чуть раскрытые губы.

Торг постепенно разгорался, то и дело раздавалась отчаянная веселая похвальба:

— Только взгляни толком: не лошадь, а лев.

— Такой лошади вовеки извозу не будет.

Вороная лошадь была действительно породиста и красива: вся блестящая, как бы покрытая глянцем, она нервно вздрагивала, жарко косила глазами и вытягивая длинную, точеную голову, горделиво встряхивала гривой, пышной, как куний мех, призывно-страстно ржала.

К лошади приблизился покупатель—управляющий усадьбой богатого фабриканта, пожилой, черноусый и черноглазый красавец в лакированных сапогах, верблюжьей поддевке и щегольском картузе, сдвинутом набекрень.

— А ну, хозяин, показывай жеребца.

— Товар лицом, любезный…

В другом месте торг завершался сделкой: продавец крепко тряс покупателю руку, обернув ее полой армяка, покупатель степенно улыбался, не сводя глаз с темно-седой лошади — новокупки, медленно жующей овес.

С Волги доносился бодрый пароходный свист, тугой и рассыпчатый грохот колес. На соседней горе важно загудел соборный колокол — уже к поздней обедне — и звон, мгновенно подхваченный другими церквями, охватил город как бы въявь видимым золотым обручем.

Ярмарка становилась все оживленнее и веселее.

— А вот верховая лошадка! — раздался вдруг гортанно-певучий девичий крик, и толпа расступилась. Показалась на редкость статная кобылка а мраморно-серебряных пятнах, а на ней молодая всадница: красавица-цыганка в красной юбке и черной куртке, с цветными монистами на шее. Ее шоколадно-темное лицо напоминало лицо на старинной монете небывало тонкой чеканки, большие глаза-вишни казались влажными, волосы, перехваченные алой лентой, расползались дегтярными струями.

Увидев меня, она ласково улыбнулась, кивнула головой, остановила лошадь, грациозно натянув наборную уздечку, и легко спрыгнула на землю.

— Здравствуй, красавица! — сказал я, протягивая руку (я знал цыганку по нескольким летним встречам на охоте — табор кочевал неподалеку от города).

При взгляде на ее древнее восточное лицо и музыкальную, ладную фигуру я почувствовал какое-то странное беспокойство и волнение: хотелось уйти с цыганами, бродяжить по осенним лесам и полям.

Цыганка положила на мою руку свою, маленькую, грубоватую и все же очень нежную, ласково прищурилась: «Погадать?» — А после короткой ворожбы грустно нахмурилась:

— Неровная у тебя дорога жизни, много огорчений, а девушка не любит тебя… Не девушка она, а змея! — с сердцем добавила цыганка и все с той же восхитительной легкостью вдела носок узкого сапога в стремя, вскочила на лошадь, которая, почуяв всадницу, вся подобралась, вздрогнула и, готовая к бегу, напоминала туго натянутый лук.

Всадница, чуть гарцуя на лошади и небрежно перебирая уздечку, посмотрела на меня сверху, звонко рассмеялась н, показывая ослепительные зубы, прищелкнула языком.

— А то садись… езжай со мной… хорошо — лошадь летит, ветер бьет в лицо, как прохладная птица… Помчимся за леса и долы искать счастье…

Цыганка махнула рукой, резко потянула поводья, и лошадь сразу взяла вскачь, вынеслась на улицу, и оттуда донесся дробный, захлестывающий грохот, будто забили по мостовой десятки молотов.

Я пошел домой: предстоял веселый охотничий день.